alfaori

вот именно теперь приходит сон
о яблоках, об осени и счастье.
и прежнее - увы - сказалось наспех.
и по стаканам пущено Кесо,
и мы сидим. и время ловкий вор.
и мы молчим, о чем - не зная сами.
горишь, шевелишь тихо волосами,
и опадает пепел на ковер.
я собираю в блюдце.пейте чай.
возьму с собой,пойду,развею с крыши.
что я ни делай - ты меня не слышишь!
что я ни делай - ты меня НЕ слышишь.
что я ни делай - ты меня НЕ слышишь...
как и сейчас.

Que no peito
dos desafinados
também bate um coração!

Учу португальский по песням Жобима в исполнении Жильберто)))



в прошлом году осенью примерно в это же время тоже была тема босса-новы))
но сейчас знакомство уж ближе, и - гитарное. после недельных стараний, уже есть полторы страницы Десафинадо, и кажется, это любовь.

кто не знает, моей Любимой Женщиной я всегда называю Екатерину Болдыреву. У нее 30 октября в 19.30 в Желтой кофте будет концерт (!!!), на который я вас, милые мои, приглашаю.

конечно, прекрасная во всех отношениях Екатерина даже и не знает, какую важную роль она играет в моей жизни последние три года.
например, о том, как три года назад, в ту трудную осень, я пела, точно заклинание - шептала - наизусть ее светлые "Издержки любви" - весь альбом, пока не выпал первый снег, песню за песней - и вылечилась. о том, как я два года назад так же пела ее альбом "Сказки народов Ми" и - вылечилась. о том, ЧТО для меня значат ее "Таланты", и "Кариатида", и "Босса-нова" , и "Я ухожу", и "Гитара", "Остался со мной", "Девочка Иштар" и многие многие еще песни - ставшие поддержкой, и ответом, и опорой, и облегчением каждая, в свое время.

Она - единственный автор, у которой у меня нет ни одной НЕ-любимой песни.
Каждая - как ответ, приходящий ИЗ именно в нужную минуту. Как верное лекарство от заблуждений, как совет старшей и мудрейшей подруги. Каждая - как заряд жизнелюбия и энергии. Каждая - как лично о тебе, из тебя, твоя.
а еще, именно благодаря ей я и сама стала петь и сочинять.

Спасибо вам, Катя!
За все-все!
не терпится увидеть и услышать вас снова:)

фото с Баранки 2008

и еще счастливой меня ТАМ






фото Алексея Бутенко

Друзья мои, завтра открытие сезона и презентация молодежных программ в центре Эрмитаж, в Кремле!!!!
1. планируется - презентация нового медиа-арт клуба!!! нижегородцы помогут нам в развитии актуального искусства в Казани! те, кто были на днях Медиа-арта в Кремле - обязательно приходите завтра узнать новости.

2. открытие сезона поэтической студии Энтомология поэзии, открытие будет отмечено поэтическо-музыкальным спектаклем под руководством Айрата Бик-Булатова. (и, кажется, ваша покорная слуга тоже в спектакле немножко задействована)) приходите обязательно нас послушать и поддержать:)

3. открытие сезона киноклуба "не Последний Киносеанс". рассказ и показ новой программы!

вход и выход бесплатные!
подробности можно прочитать тут:
vkontakte.ru/event11857622

Кто там хотел увидеть мои фоты в ЖЖ?
вот, пожалуйста:
1.
нижнее плато Чатыр-дага (шатер-горы), в районе Перевального, на полпути между Симферополем и Алуштой

2.
каньон со стен Чуфут-кале


3. НОвый свет. Голубая бухта

Такая дурочка.
Она всегда говорила, что думала, всегда. И сразу делала, то, что ей приходило в голову.
Заявила мне как-то, еще давно, что я, бесспорно, гениален.
«И тебя туда же» - ответил я ей.
«Нет, правда-правда!» - она что, не понимает, что так говорить не принято? Что одни простушки так говорят.
Только не была она простушкой.

Уходя с корпоративов, где мы виделись изредка, она тихо улыбалась, и дважды сгибала пальцы в ладошку – вроде как, «пока-пока». Или, прощалась, легонько касаясь моего плеча, если я не замечал, и стоял к ней спиной, когда она уходила. Как маленькая девочка.

Иногда, поздно ночью, без звука – я отключаю его на ночь – приходили от нее пустые смски. Телефон на тумбочке загорался и светился в темноту. Она всегда говорила, что думала, не могла, не умела промолчать. А написать тоже было нечего, потому что все итак было ясно.

А говорить с ней можно было о чем угодно.
О цвете неба в RGB .
О странных, но звучных названиях неизвестно еще для чего.
О юных и юности. И о том, что все проходит.

Только не о том, отчего ком неизменно подступал к горлу.

Стоит, такая, смеется, тычет пальцем в тёмно-синее небо, и говорит: «так люблю этот синий, рядом с красными веточками берез». Это она про небо.
И тут у нее закружилась голова – слишком долго смотрела вверх, запрокинув голову. Я поддержал ее сзади за плечи, чтобы не упала, и она невольно уперлась затылком мне в грудь. И от нежности, жалости у меня все заныло внутри. Такая маленькая, хрупкая, беззащитная показалась она мне в тот момент. И я сказал : «Не падай». (никогда и ни за что не падай, держись, держись за меня, я с тобой, если я хоть чем то могу помочь тебе). И захотелось схватить ее на руки, и закружить, чтобы она смеялась, легко и звонко, как однажды, осенью, в парке. Захотелось все послать. И быть счастливыми хотя бы одну секунду.

А вслух я сказал «Уже поздно, пора идти, а то твой автобус последний уедет». А нельзя было по-другому сказать. Потому что дома меня ждет Аня, и она, Аня, не поймет ни этой внезапной нежности, ни этого темно-синего неба в просветах березовых зимних веточек. А жизнь-то настоящая – это не любование на небо. Настоящее – ждет дома, и ужин, небось, уже готов. Волнуется. Да, пора идти. Только вот еще секунду, и совсем – все.
Она тихо и осторожно отстранилась от моих поддерживающих рук. Рот у нее чуть дернулся, но она ничего не сказала. (Бог ты мой, а рот-то, рот – как у ребенка, углами вниз – вот-вот заревет сейчас. Ничего не осталось от блестящей, уверенной себе «самостоятельной» женщины, какой она себя считает. Воробушек ты, мокрый и маленький, вот кто!)
Нет, справилась. Улыбнулась – и выдала. «Да – а то у тебя суп стынет, и дети плачут, пока мы тут ворон считаем J . Доброй ночи!» - развернулась, и быстро ушла, почти убежала.
Дурочка такая. Нет у меня никаких детей. И суп, наверное, уже остыл все равно.
Я глядел на ее усталую спину, тонкие, внутрь, плечи, и нащупывал пустоту внутри, на том месте, куда недавно нечаянно прислонилась ее голова.

«Ответить?» - «ОК».
«ты мне нужна…» - нет, не то.
«я хочу тебя уви…» - нет, не то.
Что написать человеку, который в эту секунду, прямо здесь и сейчас так нужен и так невозможен?...
Пока думал, случайно нажал «отправить». Пустую.

Я так и не поцеловал ее ни разу за те осень и зиму.
Поцеловал, когда не поцеловать уже нельзя было.
Она открыла мне дверь, и как будто даже ни капли не удивилась, откуда я знаю ее адрес, как и зачем я сюда попал. Молчала – спрашивали только глаза, усталые, запавшие немного от бессонья – мол, что нужно?

Строгая, с прямой спиной. Руки скрещены на груди. Совсем другая. Уйти бы сейчас, рассердится на эту «самодуру» - деловая, вечно занятая на работе, даже расслабиться толком не умеет! (Давеча, просил ее в компании друзей рассказать какой-нибудь пошлый анекдот, только фыркнула презрительно).
Но это все – снаружи. А я уже не могу видеть ее снаружи, и не видеть, как у нее внутри, стружка за стружкой, разъезжается тоненький, поддерживающий ее стерженек. Стерженек, запрещающий ей писать буквы на месте пустоты в смсках.
И я, в первый и последний раз в жизни, взял в свои пальцы это худенькое лицо. Которое буду помнить теперь всю жизнь, как и эти соленые холодные совсем детские губы. ………………………………………………………………………………………….

Телефон на тумбочке очнулся и загорелся подсветкой в темноту. «Прочитать?» - "ОК".
«Новая услуга от BEELINE – «заплати за меня».

Отсылаю Нафиг все заявленные несхожести,
Несо-в-па-дённость-и-нощность. Страшно.

Твои слова забиваются глубоко под кожу,
И бегают там маленькими мурашками.
………………………………………………
Это как раз то, что делает нас отчаянно смелыми,
До крышесноса – плевать на встречные формы бездействия.
Это когда, не можешь с собой ничего поделать,
Любовь всей планеты в себе, таком маленьком, наследуя.

Когда счастье – даже дождевые холодные нити,
Это когда ты так прекрасна, всем психам псих.
Это когда – пропустите меня к нему, и отвернитесь.
Чтобы - никого в целом мире, кроме нас двоих.

Я же – вообще все могу – все: лед на лоб, теплое одеяло,
Компания, или если ему нужно – одиночество.
Это – когда… но так вообще не бывает.
Впрочем – этого-то, как всегда, больше всего и хочется.

Дрожишь.
Чтобы не проболтаться, прикусываешь язык до крови.
(А все проще - вырубить к чертям Интернет))

Это когда – оборачиваешься в любовь,
А обернешься – ты одна, и никого нет.

Вот, проснешься ты этим утром, а за окном у тебя все изменилось.
И тебе уже так хочется жить свободным, что это сочтешь за милость.

И не то, чтобы деревья раскрыли почки, или еще что-нибудь из весны стряслось тем паче,
Просто – смотришь во вчерашнее окно, а там те же, вчерашние вещи выглядят иначе
Небо вроде бы все такое же серое, мартовское, как и вчера, и соседние дома все так же торчат занозами на теле моего детского двора, и предметы- люди вокруг чужие, как и весь этот месяц, и такая тоска накатывает дурная, что впору, кажется, иногда повеситься. И все так же остро, сосуще внутри не хватает их, тех, и, чтобы не поддаваться, из горла выдавливаю притворный смех, и так же режется внутри, в пересохшем горле одиночество. Если бы вы только знали, как вас всех, прямо сейчас сюда – сильно хочется! Но – что-то изменилось. Ты потянешь носом воздух из раскрытой форточки, да, запах весны, но – что-то еще… двоякое, слаще и горче.
Выйдешь вон, за дверь – в такое утро тело отовсюду гонит прочь. Нигде-то ему, привередливому, неуютно утром… Но если не ты сам, то кто еще, скажи на милость сможет тебе помочь? И ты выворачиваешься наизнанку перед собой, в позу лотоса или камасутры.
Закуришь, по старой привычке, и, на минуту закрыв глаза, ослабишь хватку, Устанешь отгонять воспоминания – базис разума у нашего человека все-таки, шаткий. Вот, так же курили, смеялись, болтали ни о чем и обо всем когда-то - вместе. Здрасьььте! Место и время – другие, точки значений уплыли по шкалам от того, прежнего счастья. Сейчас – новое, «жизень», так сказать, реальность, и что толку - Вспоминать, думать, жалеть – это как в ранку вставить, и поворачивать в ней иголку.
Глупее мыслей в прошедшем времени, могут быть только мысли в прошедшем времени условного наклонения. Но ты, если бы мог заранее все знать, просил бы до хрипа сорванным голосом, стоя на коленях…. Но сейчас ты уже ничего не изменишь, и просто так, во двор покурить вышел – а во дворе – живое детство, весенняя капель, собачьи свадьбы, мокрые крыши….

Пробежишься по старым мыслям касанием, как по легким струнам гитары, сам в себе вовсе еще не старый, не до такого, по крайней мере, зависания.
Сам себе улыбнешься за день, успокоишься к ночи, вспомнишь тихонько, что важно, а что не очень.
Душенька легкая душа, до чего ж ты, светлая моя, хороша, но уж, будь добра, пожалуйста, перестань терзать каждой малостью.
Мы с тобой еще все успеем, дорогая, все еще у нас будет, только не спеши.

И, так, мало-помалу, устанавливается условный мир в моей внутренней глуши

В контрасте с легким, полетным детством – это ощущение, одно на вас двоих, сковывающее и обуздывающее моё семнадцатилетнее «я», впервые пришло, и посеяло сомнения в жизненном опыте, что все в мире, что ты любишь – твое по умолчанию. Оно научило, что Любить можно издали, бережно и боязливо, не касаясь руками и дыханием – так хрупко. Люби – издали, и молчи. Таковы были ваши с Лесом правила. Правило это, впрочем, не мешало жить и наслаждаться общением: с нетяжелым, «прогулочным» рюкзаком, в самых рваных кроссовках и джинсах, заново изучать знакомые с детства черты окрестностей, выслушивая, подкарауливая признаки силы, затаенной в этом младшем брате Марийки, захваченном человеком, но не подчиненным им до конца. Смотреть, как редколесье липы и березы переходит в густой сосновый Бор в районе Займища, скользить на лыжах по хрустящему насту высокого Ельника Семсотки – полированному полу Тронной залы Лесного царя. Выуживать кроссовки по одной из густой болотной жижи Марийской Весны, плакать на кладбище стволов, спиленных безжалостной бензопилой, тщательно выбирать места для стоянок так, чтобы под днищем палатки не оказался погребенным ни один подснежник. Лежать на траве Правого берега, лицом в небо, с расцарапанными ежевикой щеками, и руками выше локтей. Отдыхать в придорожной рытвине, кверху ногами, чтобы перестали гудеть от ходьбы, на суховатых и теплых от солнца прошлогодних еловых иголках, глазеть в яркую майскую синь, жмурясь от удовольствия и счастья, моргая навстречу падающим сверху хвоинкам. Идти, с натертыми в боль плечами, скрипя зубами от досады на свою слабость, и на необходимость успеть куда-то дотемна. Сидеть на обрыве Камского Устья, с упавшим куда-то в бездонье сердцем, глухо издающим редкие стуки, растворяться в Любви и тишине Жизни, такой черно-звездной, как эта июльская ночь, и страдать от невозможности слиться, влиться в нее сейчас и насовсем. И – казалось – так будет всегда. Медленная медитативность мира вокруг. Стремительное счастливое биение сердца.

...Обнаружить на дне своей чашки теплоту вечера, горько-сладкую улыбку, маленькое коричневое солнышко уюта. Подмигнуть ему, дескать, спасибо тебе, дружок, а потом, приникнув губами, бережно вобрать последнюю капельку подаренной радости, послушать, как она растворяется в тебе, сживается с тобой, становясь твоей, ширясь и вырастая. Окутанная твоим теплом, чувствую себя перелетной птичкой. Нахохлившись смешно, с взъерошенными перышками – несмело клюю гостинцы с ладони. Угощаешь – своими книгами, своими людьми, своей музыкой. Своими снами, улицами, памятниками, глюками, сказками, мечтами, планами. Еще раз книгами, музыкой, страхами, и - напоследок - общей на нас двоих тоской о чем-то неназываемом, неопределенном. Чем-то, чего мы все-все, в тайне хотим больше всего на свете. «Иди туда, не знаю куда. Принеси то, не знаю что». Ты рвешься куда-то из Москвы, когда ты в ней. И в нее – когда в Казани. Я – наоборот. Быть-не-там-где-мы-есть – наша постоянная навязчивая мечта и страсть. А может, просто – нам с тобой вообще чужды какие бы то ни было рамки и границы, дружок. Мы хотим быть сразу – и везде. Или – везде и нигде. И, заметьте, нам порою это удается…

Глупые дети играли, сидели родители.
Ангел порхал, легкокрылый, сияя в тиши.
Белое перышко – вниз – его только и видели…
Перышко, слышишь, родное, ты слышишь! Дыши!

Мне бы оглохнуть сейчас, онеметь, чтобы встречному
Тяжкую эту беду не отдать по цепи.
В светлое, в новое, в лучшее, верится, в вечное.
Но - точно дырку внутри просверлили: терпи.

Только сейчас - понимаем до ясности режущей.
Видишь, взошла и сияет нам ночью любой
Новая звездочка – малая и обережная.

Столько оставив Любви на земле за собой.

Пред-пред-пред-положение оказалось верным.
Кто-то хотел играть Музыку, а сыграл - на нервах.
«А у меня, у меня - столько!– еще не создана такая мерка!»
И что такое харизма – неважно, важен сам акт проверки.
….
А за окошком капает-падает тоненький снежок
Снежок очищает, обновляет – да, еще, еще, хорошо!
Нам это постоянно, обязательно, жизненно – надо.
Два дня без освежения – и…. да, вот тут стоп кадр.
…
Пальцами крепкими, длинными – нащупай пульс – Стук, стук.
Это мы сходим с ума, или ум сходит с нас - в мир вокруг?
И – я твою ладошку ни за что из своей не выпущу, Кроха.
И еще что-то болит, но уже чуть-чуть, а, в общем неплохо.
…
А музыка-то, музыка - звучччччиииит. Тссс….ЩЩщщ…. Шшшш… подожди.
Что-то больше ветра, больше смысла отзывается – глубоко в груди.

О чем плачет женщина, остановив поезд?
Ей каждый день - по миру, и каждый миг – роздан,
Ей каждый день – пофигу, а целое – к звездам.
И мир – под улыбками – устал быть серьезным.

Ей – как в смоле – проще ведь! – но двигаться трудно
Носить в себе молодость, и прятать. Подспудно
Пудами – жонглировать. И Легкости – грудой.
Концепция в будущем - рабочие руды.

Так это ведь – будет лишь – а нынче – не надо!
Заноет, коленями – «мессир, я так рада»…
На входе – табличка: «Все радости. Ада.»
Гнуть гвозди отчаянием, а головы – взглядом.

О чем плачут головы, колени и руки?
О чем плачут голосом, срываясь на звуке.
О чем – знают, вряд ли вдруг про-го-во-рившись.
А только молчат, и приглушено дышат.

О – чем?

Посреди вспаханной жадностью человека планеты
Скоро не останется ни одной заповедной тропы.
Отдаленный шум, ожидание - обещание рассвета:
Люди делят землю, а земля просто хотела быть.
А у меня там малыши – племянник и племянница,
Еще любимая тётя, сестра, ее муж и родственники мужа
И – каждую секунду в напряжении ждать чего-то, вздрагивать…
И мне этой войны СОВЕРШЕННО не нужно.

В тишине иных реализаций -
Я и мы – теперь нас только трое.
Не разбить, а просто отказаться
От стены, которую построил.
Над стеной, что названа великой
Усмехнуться - «маленький заборчик».
Празднованье воздуха и лика
К остановке мига – приурочить.
И застыв на шпиле всеотбора,
Не буяня, не крушив, не коцав
Остаюсь – покорным из покорных
Собственного –мира –
МИРО-творцем.

Июнь

Закат

…Закатный огонь ослепил, лишил последнего, итак - лгущего представления об окружающем мире, всё стало – солнце, все стало – золотые травы этого сегодняшнего поднебесья, все стало…нет, за такие речи ты не похвалил бы меня…я буду молчать о том, как полно дышалось мне, пока пылало солнце, пока пылали мои щеки, пока безумно и радостно плыла голова: «здесь, сейчас»…
Там, тогда.
…Кто мог подслушать сны мои, откуда было знать солнцу, в какой момент надо сесть, чтобы все случилось ТАК? Чтобы было золото, горчащее на цвет и запах, полынное, одуванчиково-стеблевое…Чтобы пушистые головы ни в чем неповинных, как знакомой, закивали мне навстречу…
… «и только один одуванчик на склоне предательски пел вместе со мной:
«НЕ забывай – не забывай меня!»…
Ты смеялся, легко и мягко, касанием теплых потоков полевого ветра. Ты называл меня жадной – потому, что я, как самый дотошный ростовщик, коплю (жадно впитываю – и уже не могу выпустить со дна распахнутых – к тебе ресницами – глаз), пересчитываю (перечитываю!) без конца свои малые сокровища. «Ты их – собираешь?!». Да, собираю – и теперь – этот закат – мой. Ты поднимаешь на меня строгий (серо-бирюзовый!) взгляд. Брови сходятся легкой хмурью – а в уголках рта легкая усмешка: ну что со мной такой делать! Ты видишь в моих глазах отражение все того же демона, что и прежде – он по-прежнему угрожает тебе тщетной попыткой свободоугнетения?… Может, он и вправду глядит на тебя из своей тюрьмы… (а я так старалась, чтобы лик его не проступал на поверхность…) прости ему: созерцание – все, что у него осталось… (я хочу верить: так). Я не волшебник. Я только – у…
Когда – ни – будь.
А сколько равнодушия – ВЕ-ЗДЕ – и пребывая в равно-душии, не нужно гасить неровного, неравного, нервного пламени, которое резкий ветер сбивает то в одну, то в другую сторону. Нет нужды в опаске опаления (опалы?). А со мной не так - и все – какой-то вольнонаёмный туман – сама придумала, из чего сплести его…
РАВНО-душие – не про меня (не-про-меня – и…). Чтобы сравняться – даже сравнить! – хотя бы на миг нужно совпасть по всем пространственно-временным – и Бог знает, каким ещё, координатам – СКОЛЬКО совпадений должно быть подстроено!… Со – впадений…Со – В – падений!… Да туда ли – вообще мне падать!?…
А бывает ещё ровно-душие и ровно-дышие. Здесь и вовсе не обо мне. Прости за неумение.
Я – только… нет, я даже и не обещаю – что научусь…
Смешны, смешны мои плоскопараллельные кривые, мои не-спиральные циклы… но оттолкнувшись от берега, где каждый шаг был взвешен и измерен, вдохнут мельчайшими глотками – и выдохнут судорожно, я зажмуриваюсь: неизвестность – и берег, к которому пристаю – ЧЕМ, скажи, мог бы быть сразу узнаваем?… Здесь, сейчас – я верю – дышится НОВЫМ.
…А сколько невесомых парашютов, сколько отважных десантников отправили мы сегодня в закат – летят ещё? Кажется, приземлятся – и вот тогда затмят собой мой воздухоток, мягким комом в горле напомнят мне: ни один полет не вечен. За каждое дуновение (пере-вздох и недо-поцелуй) должна быть расплата новым вздохом… и тогда, все, что вспугнуто и потревожено – в грудь…

Очень уж зябко… Пальцы замерзают в суставах – даже через перчатки. Не хочу эту песню, но доставать плеер, еще больше остужая пальцы, да еще, распахивая ворот куртки… Ыыыы… Нет уж… Брбрбр. Люблю зиму. Зимой не покапризничаешь, и слушаешь музыку, как полагается, альбом за альбомом, песню за песней… А если сейчас прищуриться, как следует, можно представить, что сейчас ноябрь прошлого года… Можно поиграть в машину времени – ведь всего то и нужно – как следует вспомнить… Картина почти та же кругом – вот посеребренные первым ледком ветки старых лип возле дома. Ррраз. Вот я, в той же синей куртке, в той же новой белой шапочке. Два… ой, промашка, шапочка уже была потом… …«Привет! Какая ты красивая!». Улыбается, серые глаза лучатся мне навстречу, и это - счастье. «Это не я, это мы с мамой наконец мне нашли шапочку))». А что еще скажешь, если все с утра удивляются вслух, какие у меня вдруг стали глаза выразительные и большие… Значит, Та шапочка, Моя… И весь мир - мой! Да, шапочка была потом, в декабре… а я сейчас путешествую в ноябрь… Тогда так: я в синей куртке с капюшоном (только, можно я буду все это представлять в шапке, надеюсь, машина времени простит мне эту историческую неточность – ухо болит), я только что вернулась из Праги, новая, счастливая, легкая, как ветер. У меня сейчас каждый шаг – как прыжок в новую жизнь – потому что позади почти все стерто, отступать и оглядываться просто некуда… Зажмуриваюсь, вспоминаю, шепчу забытые имена, чтобы разбудить прежние ощущения – они должны помочь в путешествии во времени… Пальцы сдаются, и щелкают кнопками плеера – найти Ту песню… Щелк, щелк… Ойойойой… «В замечательном городе, что всегда для меня был чужим, он гостил в моем номере, а в гостиницах есть режим… и когда он под вечер собрался идти домой, я просила – останься, и он остался со мной…»… ойойой… не надо… не… не эту!… Что же меня никто не предупредил-то, что это и был главный ингредиент! Что выдуманная мной машина времени сделает такой финт ушами! Одним разом проваливаюсь в осень два года назад, Большую и Глубокую осень, попадать в которую вторично… мягко говоря не собиралась… и какие уж там игры и шутки, в глазах уже стоят слезы нежности, боли и радости, пополам с отчаянием. А музыка все продолжается: «мы были, как дети, Мастер, мы смертельно устали ждать, я, конечно любила его всю жизнь, и еще жизней пять»…. Да, так все и было, пять лет, пять жизней, пять зим и весен, и пять ноябрей, а этот – последний из них. Ноябрь, когда я разбилась насовсем, и родилась заново – в первый раз… Ноябрь, в котором я поняла, что чувствуют фениксы, и что это - счастливая судьба, и проклятие – одновременно. Нет… не тогда, много после - поняла… а тогда… …Дурман лета в голове, обреченность на никогда, жадность каждого дня, каждого – всегда последнего… поле из одуванчиков, легкое, воздушное и ненадежное, как мое счастье, как моя печаль… закаты в копилку, слова, которых потом никогда не вспомню, движения и жесты, которых никогда не забуду… Когда предчувствуешь что-то, всегда получишь ожидаемое… «едва ли он предал меня, просто жизнь поднесла нам урок…». Ветки, куполом сомкнувшись над головой, укачивали, баюкали, и я просто устала плакать. Всю дорогу назад - ни слова, только сквозь зубы: «так рождаются Дочери ветра»… Он не был моим Учителем – нас обоих учила сама жизнь, учила, «И ей удалось» - шепчу я-из-сегодня. Улыбаюсь – во времени – той девочке, которой чудом хватило сил… «мне является сон, от которого скоро с ума я сойду, я кричу там «останься!» - а он уходит по тонкому льду»… кричала так, чтобы Никто не слышал. Вера, Надежда и Любовь – имена трех демонов… а потом - этот чудесный первый снег, неожиданное, тихое счастье внутри, концерт Кати, слезы укола в грудь, обличения – будто при всех указали на меня – и облегчения: «и есть пара заманчивых способов быстро порвать эту нить, но я знаю, душе положено верить, а телу положено Жить…». Если в вашей жизни тоже есть такая песня… Машина времени реальна… закройте глаза, нанесите визит себе – тому, что был прежде. Скажите ему, что все возможно, и что жизнь только-только начинается… А лучше – не говорите Ничего. Просто – улыбнитесь через время – себе и скажите Спасибо - Тому, кто придумал все это – прекрасное, щемящее печалью, смертью и новой жизнью - счастье, которое никогда и никому не согласишься уступить.